12:48 

Исповедь мертвого человека. Дориан/Безил, ангст, мини

logastr
I sit cross-legged and try not to levitate too much! (с)
Название: Исповедь мертвого человека


Автор: logastr
Бета: sige_vic
Фандом: Портрет Дориана Грея
Пейринг: Дориан Грей/Бэзил Холлуорд
Размер: мини
Жанр: слэш, ангст, драма, десфик.
Рейтинг: NC-17
Предупреждения: смерть персонажа, эрогуро, БДСМ, неигровое насилие, авторский взгляд на героев, не говорите потом, что вас не предупредили.
Саммари: тонкий слой декаданса, размазанный по всему тексту © фик написан по книге О. Уальда.



Он не мог быть в опере – лакей ошибся. Я пришел к Дориану на следующий день к завтраку, чтобы наверняка застать его дома. Даже представлять не хотел, что он испытывает – какое горе, тоску, может быть даже отчаяние, из-за внезапной потери возлюбленной. Она была так мила накануне своей гибели – немного простовата, но очень непосредственна.

Конечно, в глубине души я полагал, что такая девушка не пара моему Дориану. Но эту гадкую мысль я старался держать где-то глубоко, в самой глубине своей души, чтобы нечаянно не выпустить ее на поверхность. Гадкое есть почти в каждом – именно оно, всплывая из мутных вод сознания, уродует человеческую природу. Гадких мыслей надо бояться как огня.

Вот и стоя у дверей, я прогонял из своей души ревнивые мысли о том, что ради Гарри, ради Сибил Вейн, ради еще тысяч других удовольствий Дориан покинул меня. Мое общество ему наскучило, он пресытился, как и предсказывал Гарри… Или Уоттон говорил это про меня? Глупец, разве я могу пресытиться Дорианом? Ведь идеал встречают лишь раз в жизни.

Я пришел, чтобы утешить моего ангела, а нашел его вполне утешившимся.

– Вы в самом деле были в опере? Но… Дориан, я не могу в это поверить – мне кажется, что вы говорите не о том Дориане, которого я знаю. Вы не можете с таким равнодушием отзываться о смерти девушки, которую любили!

Дориан коротко глянул на меня, и в ту же секунду все мои сомнения развеялись. Чистый небесный взгляд.

– Возможно, – сказал он тихо, – вы и правы, Бэзил, но, как бы то ни было, я действительно был вчера в опере с Гарри. Я не ходил к матери Сибилл и вообще не хочу, чтобы мое имя упоминалось в связи с этим делом.

Дориан поставил бокал на стол и вытер рот салфеткой.

– А может быть, – сказал он уже совсем другим тоном, – это вы говорите о каком-то другом человеке, Бэзил. Вы не знаете меня.

– Нет, знаю, – горячо возразил я, – я знаю вас, Дориан. Когда вы впервые появились в моем доме, я был поражен вашей красотой. А красота телесная всегда отображает красоту души. Порок отпечатывается на лице так же ясно, как написанные чернилами строки на белом листе бумаги. Я – художник, и я хорошо это знаю. Вы же чисты, как ангел. Я читаю это на вашем лице, в ваших движениях, в вашем взгляде.

Я осекся, потому что мучительно боялся перейти границу, тонкую черту, отделяющую восхищение от обожания, даже обожествления. Полагаю, я мог бы напугать Дориана и еще больше отдалить от себя. Меньше всего на свете мне бы хотелось оказаться недостойным его. В волнении я отошел к окну.

– Это влияние Гарри, я знаю. Он смущает вашу душу своими насмешливыми рассуждениями о нравственности.

– Он сделал для меня больше, чем вы, Бэзил. Вы только разбудили мое тщеславие, – голос Дориана был все так же ясен и чист, как весенняя капель, но от слов веяло холодом. Что ж, он был прав.

Я обернулся. Мне очень хотелось, чтобы взгляд мой выразил всю глубину моей любви к Дориану, но к моему великому сожалению я художник, а не актер.

– Пусть так… Вы правы, Дориан. И я наказан за это. Или буду наказан когда-нибудь.

Да, я уже был наказан – мой идеал, моя муза, одухотворявшая самый воздух мастерской, в которой мой ничтожный талант изливался на холст, смотрел на меня холодно и даже рассержено.

– Чего вы хотите, Бэзил? Я не понимаю вас. Чего вы хотите?

– Я хочу того Дориана, которого я писал, – грустно ответил я.

– Что ж, я не изменился, посмотрите на меня. – Дориан подошел к окну и развернулся так, что рассеянный утренний свет осветил его прекрасное лицо.

Я смотрел на Дориана и не мог отвести восхищенного взгляда: чудесное лицо юноши – искренний взгляд больших голубых глаз, обрамленных пушистыми ресницами, высокий чистый лоб, сияющая кожа, губы совершенной формы, обещающие райское блаженство – изумительное лицо Антиноя, лицо, за которое можно и в самом деле отдать жизнь. Отдать жизнь – если только она понадобится ему.

– Вы бесподобны, – я смотрел на Дориана повлажневшими глазами, – бесподобны. Вы должны позировать мне снова, Дориан. Без вас мое искусство бедно.

– Нет! – выкрикнул Дориан резко. – Никогда больше я не буду позировать вам!

– Боже мой, Дориан, но почему?

– Не спрашивайте меня, Бэзил. – Дориан грациозно взмахнул тонкой рукой и отошел от окна в полумрак комнаты. Я почувствовал, как часть моей души отлетела от меня вместе с ним.

– Вы столько времени были моей музой, Дориан. Ваш портрет – лучшее, что я создал. Кстати, где же он? – Я оглядел комнату, будто только что увидел ее или обнаружил себя очнувшимся от прекрасного, но краткого сна. – Почему вы спрятали его?

Я быстро пересек комнату и уже взялся за ширму, загораживающую портрет, как меня остановил крик Дориана.

– Стойте! Не смейте, Бэзил. Я запрещаю вам смотреть на него!

Я обернулся:

– Запрещаете?

– Если вы только дотронетесь до ширмы, мы с вами больше никогда не увидимся!

– Запрещаете мне взглянуть на мою собственную картину? – Я все никак не мог взять в толк, что это не шутка, не странный розыгрыш, что Дориан говорит это всерьез.

– Она не ваша. Вы разве не помните, Бэзил, что вы отдали мне этот портрет в мою полную собственность?

– Это так. Но… Дориан, послушайте, – я сложил руки в молитвенном жесте, – послушайте, мне предложили выставить эту картину, и я не понимаю, что за удивительный каприз – вы ведь не будете возражать против выставки?

Дориан смотрел на меня глазами, полными неподдельного ужаса. Было неприятно, неестественно, почти невозможно видеть это выражение на его чудесном лице.

– Выставки? Но ведь вы говорили, что ни за что не будете его выставлять? Что за странная перемена?

Я опустился на бархатный диван. Вот я и подошел к своей черте – стоит ли ее пересекать? Ведь обратного хода не будет.

Дориан подошел ко мне, сел рядом и ласково взял мою руку, навеки впитавшую пятна от красок, свей тонкой, белой, чистой рукой.

– Скажите мне, Бэзил, скажите мне, почему вы не хотели выставлять его? Я клянусь, что не раскрою вашего секрета никому.

Я пересек черту.

– Я люблю вас, Дориан. С самого первого мгновения, как только увидел. В вас моя душа, смысл моей жизни, смысл моего искусства, наконец. Рядом с вами я написал свои лучшие картины. Только своим присутствием в мастерской вы освещаете меня божественным светом, одухотворяете мою кисть. Я лечу рядом с вами, подобно пущенной из лука стреле, попадаю точно в цель и никогда не промахиваюсь. Когда я написал ваш портрет – я слишком много рассказал в нем о своей любви. Мне было страшно, что люди увидят мою душу, мою любовь к вам. Люди не всегда понимают такую любовь, Дориан. Простите меня – я не должен бы говорить вам об этом, но вы спросили – и я не могу солгать вам. Я вообще никогда не смогу причинить вам боль нарочно, а если вдруг это случится ненамеренно – о, мне кажется, что сердце мое разорвется от горя в тот же самый миг. Я люблю вас, Дориан, и надеялся, что не только мне понятна моя любовь, что вы увидите ее на портрете тоже. Но я ошибся. Простите меня.

Я поднялся. У меня дрожали руки, поэтому я сжал их в кулаки. Бедный Дориан сидел на диване в молчании, потрясенный моим признанием.

– Я, право, Бэзил, – начал он несмело после некоторой паузы, – я, право, не заслужил этих комплиментов…

– Это не комплименты, это – исповедь. Отпустите же мне мой грех, Дориан.

Милый, милосердный юноша встал и обнял меня за плечи так целомудренно и нежно, что я ужаснулся своей нечистоте в сравнении с ним.

– Мы друзья, Бэзил. И всегда ими будем.

– У вас есть Гарри, – даже в такую минуту я не мог отказаться от ревности.

– Гарри это Гарри, но вы лучше его, я обязательно буду приходить к вам.

– Вы будете позировать мне?

– Нет. Мы будем пить с вами чай – это не менее привлекательно.



***

Дориан не пришел ко мне, хотя мы договорились встретиться назавтра же. Я не мог его винить – гораздо веселее проводить время с остроумным лордом Уоттоном, чем пить чай с влюбленным, а оттого невозможно глупым (и, видимо, скучным) художником. Моя мастерская, мой дом, мой маленький сад – были пусты без Дориана.

Когда-то, когда я был начинающим живописцем, только закончившим Кембридж юнцом, я с трепетом и любовью обставлял этот дом, оборудовал мастерскую, предвкушая, как легко и свободно будет вливаться солнечный свет в эти большие окна – так же, я полагал, будет изливаться свет искусства на мои полотна. Тщеславие, как его понимают обычно, мне чуждо – похвалы и успех у публики приятны, но не более того. Но я совершенно одержим тщеславием другого рода – в дни моей юности я мечтал написать полотно, которое отобразит красоту в ее полном, жизненном воплощении. Я готов был отдать за это что угодно – если бы нужно было писать картины собственной кровью, я бы писал кровью.

Мой садик – яблони, кусты дрока, дельфиниум, оплетший изящную скамью дикий виноград – как много времени провел я тут, наблюдая за красками природы, улавливая ее оттенки. Каждую весну на яблонях появляются белые, дрожащие цветы с нежно-пурпурными отливами на лепестках. На свету они просвечивают, и становятся видны тонкие, едва зеленые прожилки – каналы по которым сок жизни течет к каждой мельчайшей частице этого творения природы. Без этой живой воды даже самый прекрасный цветок вянет, теряет жизнь и красоту. Дориан стал для меня живой водой.

Когда в этом саду впервые зазвучал его смех, я начал жить – я даже помню, что он рассмеялся, глядя на то, как упрямая желтая бабочка, залетевшая в мастерскую, где я размешивал краски, из всех возможных мест выбрала мою голову и запуталась в растрепанных волосах. В тот день я написал пейзаж с Лондонским мостом. До этого эскизы, сделанные ранее, отказывались складываться в один сюжет – то свет казался мне искусственным, то композиция разваливалась на отдельные части. И вот он засмеялся – и я почувствовал, как жизнь вливается в мои вены, проникает в самые поры моей кожи, сосредотачивается в подушечках пальцев. Я схватил кисти и за час закончил работу!

Разве я мог не пойти к нему сам – я задыхался без него!

Правда, сначала мы встретились в клубе – я заметил, что улыбка его, когда он смотрел на меня, стала не такой теплой. Я в сотый, тысячный раз проклял себя за признание.

– Бэзил, друг мой, – лорд Уоттон неизменно был рядом с Дорианом, – как давно вас не было видно. Все уединяетесь ради искусства, бежите светской жизни. А между тем, светская жизнь – самое сложное из всех искусств. Здесь важны такие нюансы, что и не снились вашей кисти!

– Вы, как всегда, шутите, Гарри, – ответил я, глядя на Дориана. Он тоже смотрел на меня чуть насмешливо, но все-таки ласково. – Как вы поживаете, Дориан?

– Прекрасно, Бэзил! Я ничуть не скучаю в свете – полагаю, я прилежный ученик в искусстве жизни, как ты считаешь, Гарри?

– О, безусловно, дорогой мой. В этом искусстве вы скоро превзойдете своего учителя. Только не думайте, что я боюсь этого, превосходство можно отдавать только таким молодым и прекрасным созданиям, как вы. Ваша победа отнюдь не означает нашего поражения. Быть побежденным Ахиллесом – что может быть почетнее!

– Так вы признаете мою победу? – спросил его Дориан, заливаясь смехом.

– Вам так важно мое признание? Это условности, поверьте, только победитель может по-настоящему утверждать, что он победил. Всегда ведите себя так, будто вы властелин мира, – он устрашится и сам упадет к вашим ногам. Делать вид, что ты победитель, – уже победа. Однако мы забыли о нашем добром Бэзиле. Что вы думаете по этому поводу, Бэзил?

– Ты прекрасно знаешь, Гарри, – ответил я слегка смущенно, – что я не люблю упражнений в остроумии. Я думаю, что есть люди, такие как Дориан, которые достойны быть победителями, а не только казаться ими.

– Да вы филистер! – Гарри расхохотался и тут же переменил тему. – Мы поедем к мадам сегодня, Дориан? Возьмем с собой этого простака, чтобы немного проветрить его лохматую голову?

Дориан покачал головой:

– Я слишком устал сегодня, дорогой Гарри, но мы можем поехать втроем ко мне – у меня отличное рейнское. Мы будем пить его из тех прекрасных бокалов с красными камнями, что вы подарили мне, Гарри, и подшучивать над нашим дорогим художником.



***

В гостиной у Дориана мне стало не по себе – взгляд мой волей-неволей постоянно обращался к пустому месту на стене, где еще неделю назад висел написанный мной портрет. О, какая тоска охватывала меня, когда я видел пустую деревянную панель в этом месте.

Я – художник, и я люблю свои работы. Но этот портрет – его я любил особенно. Пока я писал его, меня не покидало ощущение возвышенного, чистого счастья. Любой, кто хоть раз в жизни брал в руки карандаш или кисть, поймет, что, как бы ты ни был захвачен идеей, какое бы вдохновение тебя ни охватывало, в изображении, которое ты получаешь, в твоем собственном творении всегда есть что-то, что делает его несовершенным в твоих собственных глазах. Художники прошлого полагали, что Божественный Эйдос не доступен простому смертному напрямую – нам требуется усилие и тяжелый, почти ремесленный труд, чтобы постичь замысел творца, постичь идеальную красоту вещей и попытаться воплотить ее в своем творчестве. Я думаю, что только благодаря Дориану мне открылось подлинное знание, подлинное видение предметов, природы и людей вокруг. Когда я писал его портрет – я видел перед собой не просто юношу, прекрасного душой и лицом, но Бога. Да, я будто бы смотрел ему в Лицо, слушал его Глас из тернового куста. Я стремился соединиться с ним всей своей душой и весь, без остатка, вылился в этот портрет.

И пустота, темный лак дубовой панели на стене как будто пробивали брешь в моем сердце.

– Что-то вы чрезвычайно рассеяны сегодня, дорогой Бэзил, – обратился ко мне Гарри после того, как я окончательно упустил нить разговора и ответил на его реплику невпопад.

Я посмотрел на лорда Уоттона – мне всегда нравился лорд Генри, несмотря на то, что о нем говорили в свете. Он был из тех людей, которые как огня боятся прослыть хорошими, и поэтому слывут в обществе сущими дьяволами. Но я как никто другой знал, как тонко умеет Гарри чувствовать подлинную красоту – такой человек просто не может быть порочным.

– Простите, Гарри – ответил я, – я действительно углубился в свои мысли. О чем мы говорили?

– Я спрашивал вас, видели ли вы новую постановку в Королевском Театре?

– Да, я был там вместе с леди Гледис, Гарри. Кажется, что и вы были там с Дорианом, но я потерял вас в партере.

– Это пустяки, но как вам показался спектакль? Критика бушует, а я нахожу его полной и очаровательной безвкусицей. Мы с Дорианом как раз говорили о том, что только по настоящему безвкусные вещи переживут свое время.

– Вы любите парадоксы, Гарри. Я же смотрю на искусство совершенно иначе.

– О, мы с Гарри это прекрасно знаем, Бэзил. – вмешался Дориан. – Вы добрый малый, но даже странно, насколько вы далеки от того, что воплощает ремесло живописца.

– Нет, Дориан, – рассмеялся лорд Уоттон , пригубив вино из тонкого бокала, – не говорите о ремесле. Бэзил Холлуорд – художник, творец, а не ремесленник. Взять хотя бы тот замечательный портрет, что он написал для вас. Это же поистине шедевр. Но, постойте-ка, – Гарри обернулся, оглядывая комнату, – я не вижу его здесь. Куда вы запрятали его, Дориан?

Я видел, что Дориану неприятно даже упоминание о портрете. Тогда я даже предположить не мог, что на самом деле заставило его возненавидеть мою работу, – единственное, что мне пришло в голову – он не хотел видеть ежедневно такое очевидное свидетельство моей любви к нему.

– Дориан одолжил мне его для выставки в Париже, Гарри. Его еще надо покрыть заново лаком… так что…

– О, вы все-таки решили выставить его. Это чудесно, Бэзил! Такое прекрасное произведение просто грех прятать от публики. Красота природная недолговечна и мимолетна, и только искусству дано ухватить, остановить мгновение. Не знаю, что вы думаете о модных французах, но я полагаю, в их порыве ухватить впечатление есть смысл…

– Моне очень хорош, это совершенно точно, а Сислей слишком дробит впечатление.

– Я не отдавал вам портрета для выставки, – вдруг прервал нашу беседу Дориан, – зачем вы солгали?

Воцарилось неловкое молчание. Дориан смотрел на меня своим ясным взглядом, так что я не мог не устыдиться. Я ведь и вправду солгал, хотя и сделал это из лучших побуждений. Краска стыда залила мое лицо.

Первым нашелся, конечно, лорд Генри. Он рассмеялся и сказал, наполняя наши бокалы светлым рейнским:

– Всегда отличать правду от лжи – моя тайная мечта. Вот в какой области должны применять свою смекалку наши многочисленные изобретатели! Нужно придумать прибор, который бы показывал, лжет собеседник или нет. Например, если лжет – какая-нибудь чертова стрелка указывала бы на красный, а если говорит чистую правду – на синий. Я прошу вас друзья, давайте выпьем за то, чтобы мне в своей жизни не пришлось много общаться с синими – они так скучны, а скука меня старит.

Я сделал глоток, но не почувствовал вкуса вина.

Неловкость сгладилась, но вечер у нас явно не клеился. Генри быстро собрался, отговариваясь утренним визитом к старой тетке, которая все никак не смилостивится над родственниками и не покинет этот мир.

Я тоже хотел уйти, но Дориан остановил меня.

Когда за лордом Уоттоном закрылись двери, он подошел ко мне и взял за руку.

– Милый Бэзил, – сказал Дориан, заглядывая мне в глаза, – не сердитесь на меня, я вовсе не хотел испортить ни этот вечер, ни наши отношения.

– Разве я могу сердиться на вас? Вы же прекрасно знаете, как я люблю вас, и солгал только потому…

Он положил свою руку мне на губы, и по моему телу как будто прошел электрический заряд.

Мне никогда раньше не приходилось испытывать ничего подобного – никогда раньше меня не касался так интимно, так близко и нежно никто хоть сколько-нибудь подобный Дориану.

Священный трепет, который я испытал, отразился в моих глазах, и Дориан просто не мог его не заметить. Он убрал руку и прикоснулся к моим, разом пересохшим, губам, легким поцелуем. На меня обрушился целый водопад ощущений: я чувствовал его вкус – чуть сладковатый и терпкий от выпитого вина, нежный, как прохладное августовское утро; я уловил его запах – горячий, как нагретый морской песок, отдающий розой и жасмином; я слышал, как бьется кровь у меня в висках.

И я окаменел. Превратился в соляной столб, как ослушавшаяся Бога Ирит. О, несчастная жена Лота, совмещавшая в себе женское и мужское, зачем ты выбрала женское? Зачем я выбрал вслед за тобой? И я ли делал этот выбор?

Дориан закинул руку мне за голову и притянул ее ближе, целуя все сильнее и сильнее. Я же робел обнять его.

– Ну что же вы? – зашептал он мне на ухо через минуту моих тягостных промедлений. – Скажите, что любите меня, докажите, что любите меня, Бэзил!

Я уже много раз говорил Дориану о своей любви. Казалось бы, что изменится от повторения? И все-таки, изменилось многое, если не все. Замечали ли вы, как многозначно простое слово «любовь» – в нем может звучать звонкий ручей романтической дружбы, а может – тяжелый, мутный водопад плотского желания.

Я скорее выдохнул, чем произнес это вслух: «Я люблю вас, Дориан». В моем «люблю» в этот раз звучало все, все краски разом. Я поднял руки и прижал его к себе, осознавая вожделение, как манну небесную.

В ту же секунду Дориан вырвался из моих объятий и отбежал в другой конец гостиной.

– Уходите, Бэзил. Сейчас – уходите, – в голосе его была слышна властность победителя. – А завтра… нет, в субботу. Да. В субботу я приду к вам сам… пить чай.

Я повернулся и вышел, скомкав слова прощания.



***

Зная, что Дориан ведет насыщенную светскую жизнь, а также вполне осознавая свою собственную непривлекательность для него, я старался не слишком надеяться на его визит.

Тем не менее с самого утра я рыскал по дому, как волк по клетке зверинца. Комнаты были идеально убраны, ковры вычищены, приготовлен самый лучший эрл грей и чудесные маленькие французские пирожные. Конечно, я прекрасно понимал, что чаепитие – условность и что если Дориан все-таки придет, то придет не за чаем. Но условности и ритуалы нашего времени, несмотря на то, что остроумцы вроде лорда Уоттона, готовы обливать их и тех, кто за них цепляется, презрением, представляют собой спасительный якорь в сложных ситуациях. Когда вы ждете любимого – вы ждете его только с одной целью: чтобы любить. Но что вы вкладываете в этот глагол? Совпадет ли ваш выбор из всего многообразия значений этого слова с выбором того, кого вы любите, или вас ждет трагическое непонимание, несовпадение и обида? «Пить чай» – это проще и правильнее, за это можно уцепиться кончиками пальцев и держаться, держаться, держаться, чтобы не сорваться в пропасть. В конце концов, даже если он не придет – можно сделать вид, что ему было в этот день не до чая…

Но несмотря на чай: нежно-фарфоровую сервировку, терпкий аромат, искушение шоколада, – я велел перестелить постель в спальне. А еще, преодолевая дрожь в руках, приготовил кисти и холст, не смея надеяться, но все-таки надеясь. В этом была какая-то изумительно тонкая ирония, вполне в духе Гарри, я не мог решить, чего я хочу больше – белизны простыней или белизны холста.

Когда лакей доложил о приходе мистера Грея, я все еще терзался этим выбором.

Дориан вошел, распахнув двери, сияющий и великолепный, в белом камзоле, шелковом галстуке под цвет небесных глаз.

– Ох, как я рад! – я вскочил ему навстречу. – Как я рад Дориан, что вы все-таки пришли! Будете чай? Или вот, у меня есть вино, может быть, не такое великолепное, как у вас, но все-таки недурное. Проходите же, прошу вас.

– Чай? В самом деле? – Дориан рассмеялся, стягивая перчатки. – Вы умеете удивлять, Бэзил. В нашем обществе не принято и в самом деле поить чаем в гостях в субботу.

Он обошел комнату, осматриваясь.

– А у вас ничего не изменилось. Все так же светло и приятно. Разве что гораздо чище.

– Я очень рад, что вы пришли, Дориан, – повторил я невпопад.

Дориан сделал круг по гостиной и подошел ко мне вплотную:

– Мы ведь не будем в самом деле пить чай? – спросил он, глядя мне в глаза. – Будьте прямодушны, каким вы всегда мне нравились, дорогой Бэзил. – И он быстро поцеловал меня в губы, с налету, без подготовки, так что сердце мое пустилось с места в галоп. Потом Дориан снова отошел от меня и снял камзол, оставшись в парчовом щегольском жилете.

– Ну что же вы? Не стойте столбом, заприте двери и идите ко мне.

Я послушно повернулся и запер дверь.

Дориан сел на диван, положа ногу на ногу и чуть насмешливо глядя на меня. Я осторожно присел рядом и положил руку ему на плечо. Он покосился на нее взглядом, все еще улыбаясь, а потом сбросил ее.

– Знаете что, Бэзил. Давайте сразу договоримся. Что, как и когда делать, буду решать только я. Если вас это не устраивает, то, увы, мне лучше уйти.

– Мальчик мой, – воскликнул я, содрогаясь от мысли, что он мог неправильно меня понять, – я никогда не взял бы на себя смелость руководить вами, и, уж тем более, указывать вам!

– Отлично. – Дориан в свою очередь положил руку мне на колено. – Снимите вашу блузу, от нее пахнет льняным маслом.

Я повиновался. С того момента, как я по его приказанию расстегнул верхнюю пуговицу, началась наша игра в Прекрасного Принца и его Послушного Раба, игра, в которой со временем все меньше и меньше оставалось игры.

Я остался в одних брюках, а мой Дориан с любопытством рассматривал меня. Под его взглядом я смущался все больше и больше.

Мне не впервые приходилось раздеваться перед мужчиной, с которым я собирался вступить в половую связь, но я впервые чувствовал себя совершенно обнаженным, даже будучи не полностью раздет. В моей душе нарастало смятение, страх, какой, должно быть, бывает у невинной девушки в первую брачную ночь – страх и томление одновременно. Когда я почувствовал, что больше не вынесу ни секунды, Дориан вытянул руку и провел тонким пальцем по моей груди, разделяя, взрезая ее на две половины.

– Мой дорогой, – прошептал я, теряя дыхание, – мой дорогой…

Дориан вдруг посмотрел на меня своим чистым взглядом.

– Вы хотите меня, Бэзил? Очень хотите? А вы когда-нибудь вступали в такую преступную связь? Вы ведь знаете, что это считается преступлением? Как вы относитесь к преступлению?

Я сглотнул слюну, ставшую вязкой, как черная патока.

– Дориан, я…

– Говорите! – приказал он, а сам наклонился и поцеловал меня в ключицу.

– В колледже я был влюблен в одного мальчика, – начал я, прерываясь, чтобы перевести дух, заходящийся от прикосновений его горячих губ к моей коже, – я рисовал его лицо на полях тетрадей, сочинял милые стихи, бездарные, зато очень искренние…

– Вас наказывали? За рисунки в тетрадях.

– Бывало…

– Повернитесь спиной. Говорите дальше.

– Я так и не решился признаться ему, мы разъехались после окончания учебы, и моя влюбленность поблекла.

– Дальше.

– О, господи, Дориан… – Он втиснул свою руку в мои брюки сзади, и только тут я впервые осознал, что он действует как опытный любовник.

– Говорите! – Свободную руку он запустил в мои волосы и потянул назад.

– О, впервые я вступил на путь греха уже дома…

– Что это был за мужчина?

Руками я упирался в диванный валик, брюки с меня сползли, и уж теперь-то я действительно был полностью обнажен перед ним. Его горячий язык оставлял огненные дорожки у меня на спине, пальцы его были внутри меня, он тянул меня за волосы – и все это вместе лишало меня возможности связно мыслить.

– Говорите!

– Это была женщина. Кухарка. У нее было теплое, мягкое, большое тело. Она утешала меня.

– Утешала? – Дориан засмеялся. – Давайте дальше.

– Дориан, не стоит…

Он ударил меня рукой по щеке и по уху, так что в голове зазвенело.

– Говорите!

– Первый мужчина… Я купил его… любовь за деньги…

Дориан нажал ладонью мне на спину, и я упал грудью на свои руки. Он вошел в меня резко, так что я вскрикнул. Он и сам зашипел от боли.

– Надо было… Дориан… у меня в спальне…

– Замолчите. – Он подался назад. – То есть рассказывайте дальше. Что было дальше, Бэзил? Вы спали с Гарри?

– Нет! – Я ужаснулся такому предположению. – Мы друзья, я никогда не любил его в этом смысле.

Дориан опять рассмеялся.

Он двигался во мне ритмично и жестко, одновременно ласково поглаживая мою спину. Больше он не требовал, чтобы я говорил. Да я бы и не смог – все до единой мысли улетучились из моей головы. Я не думал – только ощущал. Его внутри себя, соединение и боль, сладость прикосновений и горечь разъединения. Когда он опускал свою ладонь мне на поясницу, подаваясь вперед, я страстно хотел сжаться до того клочка кожи, который закрывали его пальцы, а когда он почти выходил из меня, слезы невольно выступали у меня на глазах – такой невыносимой казалась мне разлука.

Наконец он издал победный крик, и одновременно с этим белое семя исторглось и из меня, запачкав диван и мою одежду.

Передохнув, Дориан пощекотал языком мою влажную спину.

– Ну как? – Он так это спросил, как будто я был в состоянии оценить его мастерство или вынести вердикт его опыту. Я молчал, не зная, что ответить, в какие слова облечь мои чувства.

– Не уходите, – наконец сказал я, – не оставляйте меня. Будьте со мной всегда.

Он понял мои слова иначе.

– Меня ждет Гарри, мы собирались сегодня в оперу.

Дориан поднялся, и я едва не разрыдался, оставшись один.

– Пойдемте в оперу с нами, Бэзил? – предложил он, правда, без особого энтузиазма.

– Останьтесь со мной, – снова попросил я, – чай и… шоколад…

– Святые Небеса, Бэзил, не будьте таким занудой. Прощайте. Может быть, я приду еще завтра. А может быть, и нет… Или знаете что? Я пришлю вам записку, когда снова захочу вас увидеть.

Он быстро поправил одежду, отпер двери и ушел.

Я натянул брюки и окинул взглядом одинокую комнату. Подошел к чайному столику, взял шоколадное пирожное. От жара моей руки шоколад быстро плавился, превращаясь в бесформенную грязную массу. Я прижал ладонь к груди и размазал по ней французский десерт. Коричневые омерзительные разводы… Мне хотелось заплакать, разбить весь фарфор, порвать все начатые холсты, сжечь все готовые картины, уничтожить себя целиком и полностью.

И я ничего этого не сделал, потому что должен был ждать, когда Дориан позовет меня к себе.



***

Записку я получил через неделю, на протяжении которой почти не выходил из дома. Пытался писать, но получалось плохо. Несколько раз я погружался в такую глубину отчаяния, что готов был покончить с собой, но была и пара восхитительный мгновений, когда надежда и вдохновение подхватывало меня на божественную ладонь.

В назначенный час, робея как мальчишка, я вошел в гостиную Дориана.

Дориан встретил меня приветливо – он явно был в приподнятом настроении.

– Проходите, дорогой мой Бэзил, – сказал он с очаровательной улыбкой, – проходите, садитесь вот сюда, тут вам будет удобно. Я приказал подать нам виноград и апельсины. Вы любите апельсины? Впрочем, я не знаю человека, который бы не любил апельсинов – в этих удивительных плодах как будто сосредоточенна энергия солнца.

– Как вы красиво сказали, Дориан, – я сел на рекамье у окна.

– О, пустяки, не хвалите меня слишком сильно, не то я разбалуюсь. Как вы проводили время без меня? Написали что-то новенькое, расскажите мне.

– Нет, Дориан, – я улыбнулся, радуясь его хорошему настроению, – у меня мало что получалось. Вот если бы вы… нет, нет, я говорю не о позировании. Просто посидели бы рядом, пока я работаю. Вы вдохновляете меня, как настоящий бог искусства.

– Мне бы хотелось уметь что-то подобное, Бэзил. Создавать прекрасные вещи – вот истинный, высокий жребий, не так ли?

– Вы сами, весь – олицетворение искусства, Дориан. Но как вы провели это время?

– По большей мере праздно. Гарри говорит, что ничегонеделанье – самое полезное занятие на этом свете, оно не увеличивает количество безобразного. И я, иногда, с ним вполне согласен. По крайней мере, в отношении себя – вы совсем другое дело, дорогой Бэзил. У вас есть возможность творить. Как вы думаете, меня можно научить живописи?

Это был тонкий лед. Я не мог солгать ему – но сказать правду так, чтобы не унизить его достоинство было чрезвычайно трудно.

– Вы знакомы с племянницей леди Давенпорт, мисс Октавией Уолтер?

– Да, но при чем тут…

– Дорогой мой, научиться писать картины может кто угодно. Я уверен, что у вас это получилось бы. Но зачем это вам? Мисс Уолтер училась живописи в Париже, она пишет неплохие пейзажи и натюрморты. Но знаете, она не художница. Художник ведь не тот, кто овладел ремеслом, а кто не может не писать, тот, кто ведом высшим вдохновением, ангельской музой. В ушах его слышен трубный глаз, в глазах – потусторонний огонь. Он безумец, одержимый… Часто очень несчастный по таким поводам, которые другим людям кажутся пустяками. У него нет семьи и нет времени для друзей, он часто подвергается осмеянию за свою работу – гораздо чаще, чем удостаивается похвалы публики.

Дориан рассмеялся, но я видел, что смеялся он, скрывая за этим смехом обиду.

– Ради всего святого, не обижайтесь на меня, Дориан, – сказал я, – вам известно, как я боготворю вас.

– Пустяки, – сказал он, поднимаясь с кушетки. Он подошел к окну и отвернулся от меня, глядя на разноцветные стекла витража.

– Ох, ну простите меня, – я попытался перевести все в шутку, – я не такой уж и знаток. Если хотите, я с величайшим удовольствием буду учить вас, пока вам не наскучит. – Я поднялся и подошел к нему, положив осторожно руки ему на плечи. Мне так хотелось его утешить, объяснить ему. – Ваш самый большой талант, Дориан, – ваша чистая прекрасная душа!

Он резко обернулся и посмотрел мне в глаза:

– Вы так полагаете?

– Я это вижу так же ясно, как этот весенний день за окном.

– Что ж, – сказал он, капризно закусив губу, – но вы меня обидели!

– Любое наказание, мой Прекрасный Принц, все, что вам будет угодно, – ответил я, улыбаясь.

Он положил свою прекрасную голову мне на грудь, слушая биение сердца.

– Вы и в самом деле так любите меня, Бэзил? И в самом деле готовы пожертвовать ради меня всем? Действительно? А если я прикажу вам никогда не рисовать?

Я осторожно обнял его:

– Вы не сможете поступить так жестоко, Дориан.

Он чуть отстранился и потянулся ко мне губами. Я поцеловал его со всей нежностью, на которую был способен.

Дориан ответил мне тем же. Мы целовались, освобождая друг друга от одежды, охваченные внезапным нестерпимым желанием. В этот раз я чувствовал, как тянется ко мне Дориан, как он доверяет мне, как хочет меня. И это знание возбуждало даже сильнее, чем его горячие прикосновения.

В итоге наших суматошных движений: глубоких поцелуев, одновременных манипуляций с одеждой, попыток найти опору, остановить головокружение, ослабить биение сердец, замедлить ток крови, – мы оказались на полу рядом с кушеткой. Хрустальное блюдо с виноградом, стоявшее на маленьком чайном столике упало на пол, и с тонким печальным звоном разлетелось вдребезги.

Дориан упал спиной на ворох одежды, и я не мог хотя бы на секунду не остановить наш сумасшедший вихрь, чтобы полюбоваться им.

Его золотые кудри разлетелись вокруг головы божественным ореолом. Голубые глаза были широко распахнуты, алые чуть приоткрытые губы влажны, на его фарфоровой коже сейчас был особенно заметен нежный румянец того неповторимого оттенка, который бывает только у очень белокожих и очень молодых людей.

Он раскинул руки, и я следил взглядом за изящной линией его ключиц, его белая грудь вздымалась от дыхания, а соски были темны, как виноградины, рассыпавшиеся вокруг нас.

– Возьмите меня, – тихо сказал Дориан, заметив, что я рассматриваю его. – Вы ведь хотите меня, хотите?

– Я жажду вас, Дориан, вы мой опиум, моя амброзия, мой бог, – слова были мелки по сравнению с тем, что я ощущал в эту минуту.

В мгновение я скинул брюки и опустился на колени перед моим богом. Он обхватил меня ногами и тихонько рассмеялся.

Мне пришлось преодолевать благоговение и робость, чтобы осуществить свое желание. Дориан всегда был совершенством, но в тот день я возвел его на совершенно недостижимую высоту. Его мужской орган едва ли не превосходил красотой античные образцы, но при этом он был живой, наполненный огнем желания и смотрел вверх под восхитительным углом. Я не мог сдержаться – наклонился и поцеловал алеющую вершину. Дориан шумно вдохнул воздух.

Слаще меда, слаще райских плодов был мой Дориан. Он запустил свои великолепные пальцы мне в волосы и направлял меня. Все слилось для меня в одно зачарованное, райское мгновение – я не заметил собственной разрядки и только потом, когда его семя, как сок из переспелого плода, ударило мне в небо и я, вкусивший нектара, упал рядом с моим божеством, я обнаружил, что и мои колени испачканы.

Я лежал рядом с Дорианом на животе, едва переводя дух от счастья, когда он поднялся и сел на меня верхом.

– Я велел вам взять меня, а не вести себя подобно похотливому псу, – гневно воскликнул он. Я повернул голову на бок и увидел, как его изящные пальцы подняли с ковра острый осколок хрусталя.

– Дориан, – начал я, но мне пришлось закусить губу, чтобы не закончить криком. Плечо ожгло болью.

– Если бы вы любили меня, Бэзил, вы бы сделали, как я сказал вам. – И он снова провел стеклом по моей спине.

– О, не сомневайтесь в моей любви, Дориан, что угодно – только не сомневайтесь в ней!

Три глубоких пореза – как след от когтей гигантской кошки. Что значит физическая боль против страданий души? Я – художник, я хорошо знаю, как мучит немота, неспособность выразить то, что чувствуешь, видишь, ощущаешь; когда ты выливаешься на холст всей своей сутью, а зритель видит только набор ярких пятен. Нет сильнее муки, чем та, которую ощущаешь, когда тот, кого ты любишь всем сердцем, тебе не верит.

Дориан отбросил окровавленный осколок и развернул меня к себе лицом.

– Вы прикусили губу, – сказал он, пристально разглядывая мое лицо. – Вот тут. – И он провел пальцем по моим губам.

– Мне не больно…

– Бэзил, Бэзил, только не лгите мне – я вижу слезы у вас на глазах!

Я улыбнулся и поймал его руку, которая несколько секунд назад держала осколок вазы. На его ладони и на большом пальце остались царапины от острого края стекла.

– Вот видите, Дориан, вы поранились. Если у меня на глазах слезы – то только из сочувствия к вам. – И я поцеловал его ладонь.

Дориан вырвал руку и поднялся с пола.

– Знаете что, Бэзил? Это мне кажется слишком уж пошлым, даже для вас. – Он помолчал, возвышаясь надо мной, как прекрасная скульптура Кановы. – Хотя кровь на вашей смуглой коже выглядела красиво. Как рубины в золотой оправе. Надо будет как-нибудь повторить…

Я сел, опираясь на руки:

– Когда вам будет угодно?

– Одевайтесь, – Дориан рассмеялся, – поедемте со мной к леди Глэдис. Гарри, я думаю, удивится, увидев нас вместе.

***

С того дня наши интимные свидания с Дорианом стали регулярными.

И мы повторяли «рубины в золотой оправе» не раз и не два.

Для меня это была ничтожная плата за то, чтобы видеть Дориана, иметь восхитительную возможность прикасаться к его коже… и писать.

Да, я снова почувствовал небо в своих руках, дрожание божественного вдохновения на кончиках пальцев, на конце кисти. Как будто причиняя физическую боль, Дориан отдавал мне часть себя, часть своего великолепия, часть истинной красоты.

Через месяц я готов был к новой выставке. Мои работы получили восторженные отзывы в газетах, заработали немалую прибыль агентам и недоумение в светских салонах – все, как обычно. Помимо вдохновения, прикосновения к божественному искусству и созидания красоты, жизнь художника состоит еще и из весьма прозаических вещей – таких, как контракты с салонами и агентами. После успеха в Лондоне мне необходимо было везти картины в Париж.

Но для этого мне нужно было расстаться с моим Прекрасным Принцем.

– Мне нужно уехать в Париж хотя бы на неделю, Дориан, – сказал я ему робко, еще так и не решив до конца, действительно ли я хочу поехать.

Мы лежали на кровати в его спальне, утомленные любовью и небывало жарким летом. Дориан курил сигареты, пропитанные опиумом, и то ли от их дурманящего запаха, то ли от испепеляющей меня любви кружилась голова. На животе его – на тонкой золотистой дорожке волос, спускающейся к лобку, собрались крошечные капельки пота, которые мне мучительно хотелось слизнуть языком. Гораздо больше, чем уехать в Париж.

– И что вы думаете? – спросил он, выдыхая мне в лицо сигаретный дым.

– Я не знаю, Дориан. Мне хотелось бы узнать ваше мнение… разрешение…

– Разве я приковал вас к себе? Разве вы мой раб? Поезжайте хоть в Африку.

Я прикрыл глаза.

– Я не имел в виду, Дориан, что нужен вам настолько, или что предполагаю, что вы будете скучать. Просто я сам боюсь не выдержать.

– Святые Небеса, Бэзил, не сошелся же на мне свет клином? Найдете себе в Париже свеженького мальчика, заиграетесь и забудете скучать.

Я рассмеялся:

– Вам нравится дразнить меня, Дориан. Ваши шутки не уступают остротам лорда Уоттона!

– Я вовсе не шучу. Поезжайте и, больше того, я приказываю вам поехать и найти там мальчика.

– Вы отправляете меня к проститутке, Дориан? – Я был несколько обескуражен его серьезным тоном.

– Нет, нет. Просто поезжайте в Париж, познакомьтесь там с каким-нибудь молодым человеком и соблазните его. А потом, через неделю, бросьте его без всяких объяснений и возвращайтесь ко мне.

Он сказал это так жестко, что на какую-то секунду я увидел, как его прекрасное лицо исказилось в страшную гримасу. Нет, скорее, это было не видение. За то время, что мы были знакомы с Дорианом, я чувствовал, как между нами сначала образовалась, потом окрепла некая невидимая связь. Как будто между нашими сердцами протянули чувствительную нить, которая работала, как передатчик, как телеграфный провод. В каждую минуту, даже когда мы были в разлуке с Дорианом, я ощущал его настроение – печалится он или веселится, полон бодрости или впадает в уныние. Я ощущал себя резонатором, камертоном, настроенным на ноту под названием «Дориан Грей». И вот за эту нить дернули особенно сильно – так, что сердце мое потянулось и едва не вырвалось из груди. Это было всего лишь мгновение, но я успел облиться холодным потом страха.

Я вытянулся рядом с Дорианом на кровати и попытался выровнять дыхание.

– Нет, я не поеду в Париж, Дориан, – сказал я, когда это мне наконец удалось.

– Это еще почему? Я приказываю вам!

– Я не поеду. Я не могу расстаться с вами.

– Поедете! – Дориан вскочил и в гневе ударил кулаком по кровати. Теперь он действительно рассердился, но это было уже не страшно.

– Дорогой мой, – ответил я ему, – я так люблю вас, что не смогу не только соблазнить другого, но даже посмотреть в его сторону. Это просто невозможно.

– Невозможно? Невозможно! Вы просто хотите остаться чистым, вы все время показываете мне, как низко я пал, какой я великий грешник. Постоянно упрекаете меня, рядом с вами я никогда не могу казаться достаточно хорошим даже для самого себя!

– Дориан! – я протянул руку к его дрожащим губам в попытке успокоить его, но он оттолкнул мою руку и ударил меня по лицу, наотмашь, так что моя голова мотнулась в сторону. Я инстинктивно закрыл руками лицо, а Дориан крикнул:

– Повернитесь. Быстро. Вот так. Не хотите выполнять мои приказы, значит, достойны наказания.

Он избил меня собачьим хлыстом. Я вцепился зубами в подушку, стараясь не кричать от боли. С каждым ударом нить между нами дергалась, вырывая мне сердце. Я думаю, что ему было гораздо больнее, чем мне, потому что я слышал его тяжелое, сбивающееся с ритма дыхание. Нить ведь другим концом дергала за его сердце. Когда он выбился из сил и упал на кровать рядом со мной, сотрясаемый рыданиями, я приподнялся и обнял его. Прижал его к своему сердцу, как ребенка, как величайшую драгоценность.

– Дорогой мой, вы лучший человек из всех, что я знаю, вы прекрасны, чисты и идеальны, к вам не прилипает и частичка грязи. Простите меня, пожалуйста, простите.

В тот день я остался у него на ночь – первый и единственный раз. Я был счастлив.

***

Мне кажется, что жизнь человека подобна горе. В начале пути вы поднимаетесь вверх и вверх. Путь дается вам нелегко – вас подстерегают камнепады и пропасти. Но вас неудержимо, как на аркане, манит вершина, высокая цель, свершение. И вот, преодолев все преграды и трудности, вы – победитель. К сожалению, долго оставаться на вершине нельзя, и вас неумолимо тянет вниз. Туда вы бежите легко и быстро, но, увы – итог печален. Любовь тоже похожа на гору, только я, несмотря ни на что, думаю, что она дарит крылья.

Дориан тоже взбирался на свою гору. Заставить меня сделать что-то плохое стало его навязчивой идеей. При этом он так отчаянно нуждался в моей любви, в постоянных доказательствах ее, что меня охватывала жгучая жалость всякий раз, когда он пытался сделать мне больно.

Как-то в опере он шепотом приказал мне украсть аметистовую брошь у одной из дам в нашей ложе.

– Какая чушь, Дориан, вы прекрасно знаете, что я не смогу, – тихонько смеясь, ответил я ему, – меня тут же поймают хотя бы потому, что всем известно, что я не приближаюсь к женщинам ближе, чем на ярд.

– Вы всегда все считаете шуткой, Бэзил, – зло прошипел Дориан мне в ответ, – завтра в три придете ко мне и узнаете тогда, как я шучу.

А назавтра он резал мне кожу на бедрах тонким стилетом, или порол меня хлыстом, или стягивал мне руки за спиной, так что хрустели суставы, бедный мой мальчик.

Потом я утешал его в своих объятиях, и он покрывал поцелуями мои раны и даже просил прощения, бедный, бедный мой мальчик.

– Почему вы никогда не кричите? – спросил он меня однажды, когда я до крови закусил губу, потому что просто так стерпеть прикосновение раскаленной кочерги к груди было невозможно.

Я стоял на коленях перед камином, пытаясь отдышаться, и не сразу смог ответить:

– Лакей услышит. Пойдут слухи. Люди будут думать о вас плохо.

– Черт возьми, черт бы вас побрал! – вскричал он. – Мне плевать, что думают обо мне люди!

– Но мне – нет, – сказал я, поднимаясь на ноги и целуя его в лоб.

Когда он приказал мне больше не приходить, я сразу понял, что это не шутка. Нить между нашими сердцами натянулась так сильно, что больно было дышать.

И я не приходил. Почти двадцать лет.



***

Древние изображали Психею с крыльями бабочки за спиной. Маленькая желтоватая осенняя бабочка запуталась у меня в волосах. Я попытался вытащить ее осторожно, но, конечно, сломал пару лапок и осыпал невесомую пыльцу с тонких крылышек. О, она сидела у меня на пальце, поводя помятыми крыльями, пытаясь сохранить свою жалкую жизнь – а я смотрел на нее и думал о том, что смерть не меньшее искусство. Эта суета мельчайших подергиваний, усиков, хоботка, едва видных волосков на теле. Крылья ее были желтоватыми к краям и почти белыми у мохнатого брюшка. На первой паре крыльев, прямо посередине, темнело черное пятнышко, покрытое белесым пушком пыльцы. Маленькая репница и так припозднилась с летом – уже октябрь, ей не оставить даже потомства. К ее уцелевшей лапке прилип седой волос – как я похож на эту бабочку! Я живу еще, но смысл моей жизни навсегда утерян, мне остался только последний акт.

Мы сидели в моем садике на скамейке с лордом Уоттоном и перебрасывались шутливыми репликами по поводу моего юбилея, который как раз неумолимо приближался.

– Мы не молодеем, Бэзил, и это так вульгарно. Дни рождения, юбилеи отмечают наши шаги к могиле. Не понимаю, почему люди радуются этому! Я думаю, вы извините меня, когда через неделю я буду поздравлять вас в числе огромной толпы поклонников вашего таланта.

– О, Гарри, я буду рад вас видеть, хотя бы потому, что никакой толпы не будет – мои поклонники давно очарованы новыми звездами. Мой же малый талант угас.

– Дорогой мой, как будто бы вам неизвестно, что чем бесталанней фигура на нашем культурном ландшафте, тем больше у нее поклонников! – Гарри рассмеялся. – Но скажите, что же случилось с вами? Почему вы так строги к себе? Мне кажется, портрет леди Глэдис, который вы закончили недавно, весьма недурен.

Я глянул на лорда Генри, не скрывая горечи:

– Так ли вы говорили о моих работах лет пятнадцать назад, Гарри? Я стал ремесленником, я и сам это знаю, потому что потерял свою божественную музу много лет назад.

– Вы говорите о Грее? Ах, как чудесен был его портрет, что вы тогда написали! Я до сих пор не могу забыть его, хотя, кажется, с тех пор его не видел.

– Я слышал, Дориан был помолвлен, но потом что-то расстроилось? Надеюсь, Гарри, что тут нет вашего влияния, мне бы хотелось… чтобы Дориан был счастлив.

– О, Бэзил, не смешите меня, вы ведь не хотите меня уверить, после стольких лет холостяцкой жизни считаете, будто счастье находят в браке! Дориан не женился, слава небесам. И никогда не женится – просто грех оправлять такой чудесный бриллиант в железную оправу брака, дорогой Бэзил.

Я пожал плечами:

– Вы, как всегда, предпочитаете правде остроумие. У вас есть с собой эти ваши сигареты, Гарри? Дайте-ка мне одну. – Гарри слегка удивился, но достал из серебряного портсигара тонкую сигарету, пропитанную опиумом, и подал мне.

– Прикурить вам? – он зажег спичку о манжет, и я затянулся сладковатым дымом. Бабочка упала с моей руки на камни. Мертвая. – Я думал, вы не курите, Бэзил.

Я откашлялся.

– Курю, как видите. Знаете, пожалуй, меня не будет в Лондоне через неделю. У меня открывается выставка в Париже – полная ерунда – но агент настоятельно зовет меня приехать. Пожалуй, я поеду, исправлю старую оплошность. Вы ведь помните, как возмущен был Парижский бомонд, когда я манкировал им в первый раз?

– О, да, я помню эту истерику в газетах. Но потом парижане, насколько я знаю, сочли это милой английской странностью, так ведь?

– Да, – ответил я, выдыхая клубы опиумного дыма, – с тех пор я известен не как автор картин, а как «верный островитянин». На пороге пятидесятилетия стоит разрушить этот стереотип, как вы считаете?



***



Но прошел еще почти месяц, прежде чем я купил билет на двенадцатичасовой поезд до Дувра. Не знаю сам, думал ли я уехать этим поездом. Скорее всего, нет. Скорее всего, я прекрасно понимал, зачем иду в дом Дориана Грея.

Я не видел его несколько месяцев, потому что почти ни с кем не общался в последние дни, не выходил и даже в клубе был всего пару раз.

И теперь, когда я встретил его на Гровенор-сквер, я был поражен, как прекрасно, свежо и молодо он выглядит. На его гладких щеках играл румянец, а глаза блестели, как драгоценные камни.

– Бэзил? – сказал он, узнавая меня. – Вы меня ждете?

– Если позволите, Дориан, – ответил я. – Я уезжаю в Париж двенадцатичасовым поездом, но прежде… хотел поговорить с вами.

– О, конечно, дорогой мой. Как давно вас не было видно. Заходите, раздевайтесь. Ай-ай, на вас тонкое пальто в такую погоду, вот истинный художник, который не заботится о телесном комфорте!

Мы поднялись в гостиную, и Дориан растопил камин.

– Выпьете вина? – спросил он, чуть наклонив голову, и я почувствовал, что мне может не хватить сил, решимости, храбрости сделать то, что я должен.

– Нет, Дориан. Я пришел по… по делу. Я… хочу узнать, что стало с тем Дорианом…

Он смотрел на меня, удивленно расширив глаза.

– С портретом, который я подарил вам.

– Почему вы решили теперь спросить об этом, Бэзил? Прошло уже…

– Двадцать лет. Вы правы, я слишком медлил, слишком долго упивался своими чувствами к вам, я был слишком эгоистичен, чтобы … подумать о вас по-настоящему.

– Но почему вы так говорите? Что такое с этим портретом, вы полагаете? Я и не вспоминал о нем все эти годы, и, признаться, даже не помню где он.

Я сел на кушетку у окна, хотя Дориан так и не предложил мне сесть. Теперь, когда я спросил про портрет, всякие сомнения покинули меня. Как будто я увидел свет маяка, который брезжит в почти непроглядной тьме и теперь твердо держал курс.

– Дориан. Не знаю, помните ли вы, как я люблю вас. Я полюбил вас с первого взгляда и навсегда. Я никогда не спрашивал вас о ваших чувствах ко мне – о, это весьма эгоистично с моей стороны, довольствоваться только своей любовью. Поэтому я не знаю, понимаете ли вы, что нас связывает? Сейчас вы сказали, что забыли о портрете, и я в ту же секунду понял, что вы лжете, потому что почувствовал, как у бабочки сломалась лапка…

– Какую чушь вы несете, вы сошли с ума?

Я устало потер глаза, которые вдруг заболели, хотя в комнате был полумрак.

– Может быть, Дориан. Просто поверьте мне – чтобы знать вас, мне вовсе не нужно было встречаться с вами в течение этих двадцати лет.

– Вы совсем не скучали? – Дориан сел рядом со мной – сияющий красотой и молодостью – и поднял мое лицо за подбородок. – Совсем не скучали по мне?

Я смотрел на него, и чувствовал, как из моих глаз побежали слезы:

– Я умирал каждую секунду без вас, Дориан. Я – ничто без вас, и вы это знаете.

– Ох, Безил, – он вздохнул порывисто, и на секунду мне показалось, что он тоже сейчас расплачется, – я… не понимаю… – Он не стал договаривать и вместо этого поцеловал меня в губы.

Какое наслаждение это было для меня – приникнуть еще раз к этим губам, как будто через прикосновение суховатой тонкой кожи на них в мое тело потек сок жизни, которого я был лишен все эти годы. Я схватил его в объятия, повинуясь не разуму или вожделению, а инстинкту самосохранения – если бы он в ту секунду покинул меня, жизнь моя кончилась бы тут же. Но он не отстранялся, не уходил от моих поцелуев. Я приник губами к жилке, бьющейся у него на шее – она была жива и горяча как огонь.

– Я чувствую вашу душу, мой Прекрасный Принц, чувствую вашу душу…

Он положил свои прохладные пальцы на мой горячий лоб:

– Вы правда так думаете, Бэзил? Правда думаете, что знаете мою душу, несчастный вы человек? Хотите действительно взглянуть на нее? В конечном счете, если кто-то имеет право знать это – так это вы.

– О чем вы говорите, Дориан?

– Пойдемте со мной, – Дориан поднялся и взял меня за руку, – я покажу вам портрет, который вы написали…

Он взял со стола лампу и повел меня на верхний этаж. Дом был пуст, темен и страшен. Я почти не слышал наших шагов – только собственное сиплое дыхание. От света газовой лампы мои глаза снова начали болеть. Дориан привел меня в пустую запертую комнату, в которой совершенно точно никто не жил уже много лет – все было покрыто толстым слоем пыли, пахло сыростью и плесенью.

И я сразу увидел его, несмотря на то, что он был занавешен старым покрывалом. Мой портрет. Моя связь с Дорианом, моя любовь к Дориану.

– Входите, Бэзил, – произнес Дориан, и только тогда я сумел оторвать взгляд от темного угла, в котором стояла моя картина. Дориан дрожал, лампа в его руке колебалась так, что грозила выпасть. Я взял ее и пошел к картине.

Покрывало упало с тихим шелестом, и мне предстал ужасающий, дьявольский лик старика на портрете.

В это невозможно было поверить – это были мои краски, мазки моей кисти, здесь было мое вдохновение, моя любовь – и все это было искажено ужасающими чертами. Я провел пальцами по холсту в надежде обнаружить следы какой-нибудь дьявольской плесени, свидетельство чудовищной порчи холста. Нет – вот камзол, в который был одет Дориан, когда позировал мне, вот тут я поправлял мазки пальцем, а вот моя подпись в углу…

Дориан позади меня разрыдался, но я не мог оторваться от страшного зрелища даже чтобы утешить его. Да и как я мог утешить его! Ведь моя любовь, все, что эти годы питало меня, давало вдохновение, было смыслом моего существования – оказалось чудовищем, гротескным ужасом, словно сошедшим со старых фресок с изображением сатаны. Вся моя любовь оказалась миражом, бездной, глядящей на меня из темных глаз старика, с уродливой реалистичностью сохранившего черты моего Прекрасного Принца.

Не в силах больше смотреть на это, я обернулся…

Дориан стоял в углу комнаты, закрыв лицо руками.

Только в эту секунду я понял, почувствовал его боль, его страдания – нет страшнее наказания, чем знать о себе то, что ему пришлось узнать по моей вине.

Я бросился к нему, но он отнял руки от своего лица и глянул на меня глазами старика с портрета. Тогда я понял, что действительно сошел с ума.

– Дориан, Дориан, – закричал я и закрыл глаза ладонями, чтобы не видеть устрашающий лик свой любви. Я упал на пол, прямо на затхлый ковер, изъеденный мышами, но то, что я хотел выгнать из своего сердца, из своей головы, отпечаталось, казалось, на внутренней поверхности моих век, на сетчатке моих глаз.

– Теперь ты понимаешь, ты видишь, Бэзил? – кричал Дориан. – Видишь, что ты сделал со мной?

Я заставил себя поднять голову и посмотреть в глаза моему кошмару.

– Да, – сказал я, – и это зрелище разъедает мне глаза.

Дориан вдруг рассмеялся, размазав слезы по уродливому старческому лицу.

– Теперь ты должен умереть, Бэзил, чтобы не выдать мою… нашу тайну.

Это было справедливо. Это было правильно. Это было единственным возможным выходом для меня.

– Пожалуйста, – сказал я, – сделай так, чтобы мое зрение перестало обманывать меня, чтобы я мог любить тебя до последнего вздоха, до последнего трепыхания маленькой осенней бабочки.

Я стоял на коленях перед ним, и он подошел ко мне ближе, обнял мою голову левой рукой. Я заметил короткий блеск клинка, и в следующую секунду мой правый глаз перестал видеть. Больно не было – я только снова прикусил губу, я только инстинктивно вытянул руки и обхватил ими Дориана, я только чувствовал, как течет по моему лицу какая-то жидкость.

Тысячи радуг засверкали передо мной, когда я ослеп и на второй глаз.

Дориан упал на колени со мной рядом, все еще прижимая мою голову к своей груди.

– Как я люблю тебя! – воскликнул он. – Как я люблю твою закушенную губу, люблю твою кровь и плоть, я люблю твое молчание, твое дыхание, твое искусство и вдохновение. Я люблю тебя, Бэзил Холлуорд!

Я провел рукой по его лицу и улыбнулся счастливо – это было прекрасное лицо моего Дориана. В это мгновение нож вонзился мне в шею и перерезал артерию.

Бабочка встрепенулась, расправила крылья и полетела далеко-далеко, в те чистые горние пределы, что неизвестны даже самым умным из людей.


-fin-

@темы: fanfic, slash

Комментарии
2011-08-19 в 13:32 

франциск бонфуа
Как жутко засыпать в земле, а не в твоих объятиях.
вау.

2012-04-28 в 08:44 

Illforte
They call me The Unkind
Потрясающе. Браво!

2012-08-16 в 13:36 

Стиль потрясающий!:heart:

URL
2013-05-20 в 12:08 

Eyas
Prawda jest okruchem lodu.
Это лучшее, что я читала в жанре слэш! Абсолютно Уайлдовский стиль. Автору - браво, поклоны, букеты.

2013-05-20 в 12:13 

logastr
I sit cross-legged and try not to levitate too much! (с)
Спасибо всем читателям за отзывы! :red:

   

Сообщество Dorian Gray

главная